Искусствовед Сергей Кусков Цитаты

15 апреля 2025 г.

Тексты КУСКОВА к разделам альбома ТВОРЧЕСКИЙ МЕТОД 1. « Для художника Николая Добрина “экспрессионизм" - это передача настроения и сущности вещей, а не внешнее изображение. » 2. « … Уже с первого взгляда на полотна Добрина можно сказать, что здесь отпущена на волю живая стихийность самой живописи, понимаемая и как своего рода стихия природы, и как столь же стихийное изьявление души (и соответственно - творческой воли) художника... Интересно, что в данном случае, учитывая контекст и ситуацию времени, можно предположить некую программную, осознанно задействуемую (или провоцируемую) стихийность или спонтанность импульсивной, неистовой, даже экстатичной, но лишь мнимо инстинктивной живописи, условно, но тем не менее вполне очевидно вписывающейся в далеко еще не исчерпанный поток общеевропейской “нео- эскспрессионистической волны. » 3« В творчестве Николая Добрина задействована неистовая “дикая стихия’ спонтанного экспрессивного письма. Это управляемая, можно сказать, регулируемая стихия. - примерно так как бывает ''управляемое безумие» или искусное балансирование на грани бездны Хаоса, однако - без срыва в него.» 4 « Y нашего художника, захваченного живой стихией живописи, явственно форсируются и обретают превосходство витальные аспекты искусства - его душевная и даже телесная энергетика - чувственный фактор самого процесса живописания, форсируются импульсивность, мощь и непосредственность в воплощении образа, в порождении картины, живописная плоть и пространство которой уподобляются живой природе. Заразительная энергия письма, авторского почерка, мазка и самой «сырой» материальности красок - все это, застывая в фактурном слое, становится свидетельством внутренних состояний и неслучайных контактов с жизненным миром вокруг. Все это наделяется не только живописной ,но и смысловой значимостью…» 5 « …Применительно к искусству художника означает: обыгрывать иррациональные, даже инстинктивные факторы творческого процесса без утраты необходимой культурной и интеллектуальной “оснастки” и маэстрии искушенного профессионала. И все же в нашем случае эмоциональное “ вчувствование” в мотив доминирует над абстракциями интеллекта. Душевное начало справедливо отвоевывает приоритет у того, что ныне принято именовать « духовностью» искусства - понимая под ней, как правило, либо отвлеченную “метафизику" умозрительных идей, либо навязчиво- декларативную религиозность содержания, либо “спиритуальную", тяготеющую к имматериальности истонченнтость формы, либо и вовсе - хитросплетения чисто интеллектуальных концепций.» 6 « Экспрессивная традиция, длящаяся все столетие, непрерывно утверждает право на субъективность, требуя от вставшего на этот путь художника необходимо-личностную окрашенность всего творимого. Все, прямо или косвенно связанно сейчас с нео- экспрессивными тенденциями, при всем неравенстве вовлеченных сил и неравноценности результатов, так или иначе обуславливает и реабилитирует естественное право на самовыражение в искусстве.» 7 « Напористость и даже порою агрессивная брутальность почерка, яростные начала письма здесь отнюдь не мешают столь же ощутимым ностальгически-мучтательным, по- своему романтичным, созерцательным интонациям, также присущим личному своеобразию данного художника, его душевному складу. Таким образом, здесь вновь актуализирована та непосредственная, эмоционально субъективная живопись, которая ныне требует едва ли не экологической защиты.» 8 « В нашем же случае путь «одиночки»- художника Николая Добрина опять-таки узаконен как раз самим избранным направлением, истоки которого в экспрессионизме начала сего столетия - и в романтизме начала века минувшего.» 9 « Здесь вполне оправдана и даже чисто технически (через метод, почерк, кладку красок и т.п.) выражена воплощаемая в стремительной скорописи техники alia prime специфическая непредсказуемость - непрограммируемость каждого уникального живописного результата, как и невоспроизводимость эффекта каждой отдельно взятой фактуристо возделанной поверхности. Результат опыта письма есть каждый раз застывший живой след - отпечаток одного из внутренних состояний автора в его напряженном контакте с нестандартно воспринимаемой реальностью ‘В мире Бытия". Соответственно, тут действует, вулканически выплескивается на поверхность шумом фактур, миражами разверзаемых кистью внутрикартинных пространств, разрастается в цветении красок. - как уже говорилось стихия или живая природа живописи, не менее по-своему объективная и органичная, чем природа в прямой и привычном смысле слова. Ее порождает отпущенная на свободу иррациональная “художественная Воля”. Естественно, определяющим фактором тут является не выбирающий интеллект и тем более не расчетливый рассудок, а экстатическое “дионисийское* действо Письма - “буря и натиск' внутримировых стихийных сил, разбушевавшаяся мощь особой, сугубо живописной страсти!» 10« Точно также неизживаема, неотменима и сама фигура художника с его витальным темпераментом, с его естественными субъективизмом и своеволием, даже если это обрекает его на одиночество в новом «арт-мире». 11« В рассматриваемом нами здесь типе художественного творчества ощутимый личный « волюнтаризм» Письма одновременно таит в себе и чуткую открытость макрокосму мироздания, с его надлично-вечными творящими началами и силами. Художник с его личной увлеченностью творчеством или, что называется, вдохновением - лишь своего рода медиум в собеседовании между естественной природой и высокой искусственностью Искусства. Он несет высокую миссию диалога-взаимоопосредования того и другого. В данном контексте уместно вспомнить афоризм мастера, стилистически вовсе не сходного с нашим художником. но не чуждого ему на уровне Духа - художника-мьюлителя Пауля Клее: “Природа - корни. : художник - ствол, произведение искусства - крона! » 12 « Творческий метод особо внимательного и напряженного общения с сутью, духом и плотью изображаемого мнимо-натурного мотива - и, шире с теми самыми «духами местности» и космическими началами, действующими в природе и ином человеческом окружении. Можно сказать, что пронзительная интимность и одновременно напряженность, интенсивность такого общения с отсутствующей перед глазами натурой особенно стимулируется и усиливается по мере удаленности, дистанции, отстранения и преломляющего "экрана", припоминания издалека: физическое неприсутствие натуры компенсируется творческой, выделяющей основное работой памяти и преображающим волшебством ностальгии. Стихия припоминания вольно и поэтому особо точно пересотворяет реалии яви, окрашивая аурами «внутримирия» воссоздаваемые, всегда неслучайные фрагменты жизненных наблюдений и впечатлений. Эта дистанция высекает подземный огонь сущностного из застывших оболочек реалий, из буднично-привычных обличий повседневного окружения. Ведь аналогично действует и даль дистанции при непосредственном физическом созерцании наблюдаемых ландшафтов, помогая увидеть их как целое, выделить основное, наиболее существенное...» ПРИРОДНЫЙ ЛАНДШАФТ 1. « Художник давно и пристально обращает свое внимание к природе. Свои пейзажи он как бы противопоставляет современной цивилизации. Причем в них он изображает не реальный мир, а по его словам внутреннюю энергию или стихию осени, воды, моря и цветов. Для него каждый природный объект это как иероглиф, божественное послание, требующее разгадки. К примеру, - осень в его работах - это символ жертвенного огня, торжество мудрости, апофеоз цвета.» 2. « Художник разрабатывает свою технологию письма, позволяющую достичь воссоединения акварельной прозрачности с яркой пастозной живописью. Пастозная краска растрескивается и ползет, словно вулканическая лава на прибрежных камнях…. та же краска, но на волнах… причудливо расплывается, олицетворяя мятежную пену. Осенние листья осязаемо пламенеют на фоне прозрачного и бесплотного воздуха. Техническая сторона этих эффектов - результат долгих лет работы.» 3. «…в их пропущенных сквозь культурный слой живописи свидетельствах о сокровенном в Природе, о потаенной подоплеке зримых и знакомых ландшафтов - в них особо воплощена интенсивность контакта художественной воли с реальностью. Через присутствие этих, в живописи воплощенных, зиждущих сил или стихий усугубляется убедительность, подлинность изображения, где угадываются уже не столько « вольности » живописи или волнения авторской души, сколько священный язык "Души мировой", говорящей сквозь индивидуализированные, секуляризованные пространства этих современных картин, и изменчивая скоропись новейшей живописи тем самым соприкасается с Вечностью.» 4 «….«искусственный» мир станковой живописи уподоблен самой Природе в ее сверхнатуральной сути, в ее всепроницающей чудодейственной энергии тайных истоков, в ее собственной пронзительной ностальгии по чему-то большему и высшему…» 5 « Безудержность письма выдает “одержимость" художника, но не психологизмами личных комплексов (навязчивыми силами подсознания), а, скорее, - одержимость магией “Гения Места", а точнее, духов мест. Ведь этих последних в их разноликом множестве можно :обнаружить - выкликать к само-обнаружению - даже и в простанственных пределах одного города. Они, разумеется, не персонифицируются, но ощутимо действуют через особенности авторского взгляда на местность и особо через те преломления, которые претерпевает исходный мотив, перевоплощенный во внутри-картинном пространстве.» 6 « Через разверзание картинных пространств и через вещую речь поверхности, через проводящие каналы письма, - через язык живописи говорят сами ландшафты, их скрытые сущностные силы, извлекаемые, как бы высекаемые натиском кисти и красок освободительным насилием почерка, самим проницательным видением, пересотворяющим наблюдаемый в реальности образ и тем самым высвобождающим его подлинно реальную суть. Это своего рода служение раскрытию, проясняющему просвечиванию сокрытых в ближайшей окрестности - в зримой среде обитания - в самой земной основе бытийных энергий. И такого рода раскрытие потаенного, доверие и внимание надличным космичным силам, бытующим и в городе и в скромных перелесках пригорода, видится здесь более важным и существенным, чем выплеск сугубо личных эмоций, чем внешняя энергичность или раскованность хлесткого живописного подчерка. Ведь и само "дионисийское" начало творчества растворяет, даже “разрывает" самозамкнутую личность, ввергая ее во властный, прекрасный, страшный и божественный поток Бытия.» 7 « В, казалось бы камерных пейзажных мотивах картин исподволь свершается самоотдача автора чему-то большему и более глубинному, чем чисто формально-стилевые эффекты «красивой живописи» и чем разрешение локальных проблем саморазвития новейшего искусства. Здесь имеется даже визуально ощутимое радикальное и принципиальное отличие авторского метода или его живописного способа миро-познания от программной наигранной индивидуалистической развязности самоценных и даже самодовольных размашистых жестов "абстрактного Экспрессионизма" (особенно американского образца), так как у нашего художника более родства не по стилю, а по духу, разумеется без всяких внешних стилизаций, с вольно наследуемым им по им одухотворенным пантеизмом старых мастеров Запада (особенно североевропейских мастеров), и одновременно угадывается столь же неявно, неформально выраженная созвучность его художественного мироотношения традиционному искусству Дальнего Востока - особенно принципам живописи дзенских свитков с их нерасчленимостью Природного и Духовного, с их чудесной возможностью воплощения всего универсума в его фрагменте - каком-нибудь стебле бамбука.» 8 « В аспекте же творческой самобытности добринского «экспрессионизма» для нас особо интересен и важен также такой принципиальный для его метода и оригинальный аспект, как своеобразная якобы- натурность его картин, где все время возникают узнаваемые мотивы традиционных натурных живописных жанров - мнимо-этюдные в основе своей наблюдения, в основном пейзажного порядка (чаще городского, реже чисто природного характера). Эти чувственно воспринимаемые и прочувствованные внутренне зримые и конкретные знаки присутствия - следы реалий окружающего внешнего мира предстают здесь экспрессивно- романтически, даже визионерски преображенными и тем самым сущностно само- раскрывающими свою потаенную подоплеку. 9 « Присутствие в писанных по памяти и по воображению одновременно картинах Добрина - отчетливых пейзажных и иных конкретно-изобразительных, как бы натуральных мотивов связано с принципиальной установкой авторского метода: наглядная узнаваемость объектов изображения, почерпнутых в окружающей реальности,“от противного" парадоксально усиливает и обостряет меру и степень их «смещения», преображения, а точнее - новизну проявления их внутренней сути силой искусства.» 10 « Не только субъективно-творческие стихии действуют и созидают художественный образ мира в картинах Добрина. Сама вещая четверка основополагающих стихий, коренящихся в скрытой сердцевине природного Космоса - Огонь, Вода, Воздух и Земля - их вести, наития, дуновения словно вселяются в саму материю живописи. Они оживляют и преображают образы сущего, насыщая пространства картин жизненной энергией Универсума, делают камерное величавым, обыденное - завораживающе экстраординарным. Эманация этих столь вечных и столь изменчивых стихий, выкликаемых из глубин Природы, уплотняется в застывших красочных мазках, в фактурном « рельефе» поверхности ,особенно в звучании колористичеких оцветий. » ГОРОДСКОЙ ЛАНДШАФТ- 1 « … внутри самих картин происходит нечто уже почти сверхъестественное, хотя путем этих "чудес" как раз и раскрываются основы реальности и естества. Интересно, что здесь действует фактор преодоления материала: опять же "от противного" в качестве преобладающего изобразительного мотива фигурирует мир города, причем в основном не старого города, а современного урбанистического пространства. И эта современная городская среда в ее приметах цивилизации, во всей внешней отчужденности от природы и от самой культуры этого колонизованного цивилизацией ландшафта…. Почти устрашающее бетонно-машинное горнило города, где кишит железная «анти-стихия» механически-хаотичных потоков автомобилей, умощая мертвую твердь асфальта площадей и трасс….» 2 «….И тут магия стихий приходит на помощь. Из четверки этих вездесущих вещих и вечных первоначал природных - именно Огонь в его разрушительно созидающей и очистительной силе первенствует в, казалось бы, столь часто по-осеннему водянистых ландшафтах, особенно интенсивно и беспощадно преображая банально-внешние (и поэтому отжившие) приметы и обличил окружающего (прежде всего урбано-индустриального окружения). Именно проступанием, просвечиванием сквозь искусственные огни большого города Огня совсем иного, уже вовсе не цивилизованного, а стихийного, как бы подземного дикого пламени, феерично растворяется твердь строений, словно плавится металл машин, а ядовитое продажно-профанное зарево реклам, витрин и фар исподволь преобразуется в экстатично вырвавшийся из-под грунта всей этой “цивилизации асфальта" поток живой очистительной энергии. Живительный хаос этой лавины направлен на сокрушительную переплавку застывших урбанистических форм современного города, будь то стекло построек или мертвенная железная плоть всяческих порождений технократии. Будучи переплавлены огнем, образы современного города сближаются с органикой природного Космоса и так словно вспоминают свое собственное Иное, свою полузабытую "другую сторону", в том числе, быть может, те времена, когда не мертвенный свет неона и электричества, а живой огонь озарял старогородскую площадь и улицу, сообщая им тот образ, особый ореол, который ныне, увы, утрачен... 3 « Огонь вселяется в пространство урбанистических ландшафтов; словно пламенеющая вулканическая лава, он течет по площадям и улицам, оделяя даже мертвенные техно-формы машин и плавя холодную твердь остекленных фасадов, сообщая тем и другим природообразную текучесть метаморфоз. Все эти порождения цивилизации отчуждения, воспламеняясь, подвергаясь жертвенному всесожжению, одновременно начинают жить в иноизмерении грез и пророческих видений, преображаясь в миражах воображения. Помимо своей захвачености “демоном" Огня, они входят в текучеволшебный алхимический "режим Воды", сменив твердь реальности на живительный раствор вещества сновидения. Эти чары изменчивости, узнаваемо-неузнаваемых отстраненных мотивов внутренних состояний и не случайных контактов с жизненным миром вокруг. Все это наделяется не только живописной, но и смысловой значимостью, а также почти физически ощутимой страстной, импульсивной и даже агрессивной внушающей силой.» 4 « За всей этой внешней суетой повседневности, за низменной текучкой будничного кишенья и копошенья городской жизни угадывается и активно выплескивается (через слой живописи) совсем иная магическая текучесть некоего всепроницающего потопа, обоюдного потока Огня и Воды, в их парадоксальном симбиозе двуединства. Что бы ни изображалось - апогей городской суеты в час пик или уныло обезлюдевшие каменные глухие пустоши ночных городских пространств, - все эти урбанные территории и артефакты, как и уподобившиеся последним столь же механистично движущиеся люди, обитатели этой среды – все они избавлены от суеты и тоскливости,очищаясь через заряженную энергию стихий живопись.» СТИХИИ – огонь,вода… 1 « Не менее активно ,чем магия Огня , входит в действие и стихия Воды- тема всетекучести , не зависящая от погодных условий изображенных пейзажных пространств. Но и тема Огня попутно продолжается : не только через жаркую пламенеющую лавообразность потока фасадов,машин и самихулиц,но и через воинственное столкновение двух равноправных противоположных стихий и даже через их порой парадоксальное взаимопревращение. Это выражено энергией мазка и красок. Сам язык живописи, стремительно и страстно плещищиеся мазки письма с их резко агрессивной и извилисто-плавной кладкой , напоминает,пламенея языками этих мазков –живой язык самого Огня.» 2 « Язык живописи alla prima с применением прозрачно-текучих краско-подтеков и размытостью силуэтов , форм,контуров сродни также и субстанции водной стихии, порой даже сообщая образам земного урбанизма некоторое «подводное» мирожно- мерцающее звучание….» 3 « ….Воплощаясь в пейзажных видениях Добрина Вода не гасит Огонь ,а наоборот,- пламя не препятствует омывающей пространство ландшафта текучести водной стихии.» 4 « Одновременно взаимодействие стихий Огня и Воды выявляет устойчивое ,сущностное в феноменах места – будь то дерево или что иное». 5 « Тема осени встраивается в символический контекст своего рода инициации ,очищения через смерть ,через которую проводятся и образы живой природы и искусственная «вторая природа» городских артефактов. Данный процесс станно оживляет неживое-путем изображениямотивов умирания ,распада,растворения. Так,сгорая в костре осени и превращаясь в черно-желтые скелеты ,деревья как раз и выговаривают свою неразрушимую сущность, свой сущностный остаток.И за этим процессом частичного распада , похождением через стадии гниения и мрака ,через чистилище как бы « выжженной земли» Видится шанс обновления- способность оживать , очищаясь пережитым актом саморазрушения , воскресать не как банальное и бездумное цветение лета , а скорее как проступившая зримо идея Дерева ,идея Домов,Улиц,Города в целом…» 6 «….Чудо, тайна, да и сам феномен вдохновения, наряду со столь значимым в этой мнимо-натурной живописи фактором Фантазии- все это духовные силы , небо- рожденные по своей сути , но воплощены и приведены в действие они так сугубо по земному зримо, сочно, плотно, пластично, физически осязаемо ,что Небо сближается с Землей , когда воплощается полет мечты или застывает Танец размашистой кисти во всех этих « на одном дыхании » писанных больших и малых холстах ,на их щедрой поверхности ,в обжитых кистью, открытых для природных сил , но столь своевольно пересотворенных воображением внутренних ландшафтных пространствах….»